Николай Бурляев: «Идет бой за душу человека…»

Герои народного артиста России Николая Петровича БУРЛЯЕВА никого не оставляют равнодушными.

Актер всегда вкладывает в свою работу всю душу, зритель идет на этот зов и никогда не обманывается. Вот и сегодняшнее интервью — это, скорее, разговор по душам с любимым артистом.

— Николай Петрович, назовите, пожалуйста, фильмы с вашим участием, которые вам бы хотелось, чтобы посмотрел каждый человек.

— Прежде всего, это фильмы Андрея Тарковского: «Иваново детство» и «Андрей Рублев». «Рублев» вошел в десятку лучших фильмов всех времен и народов. Кроме того, «Военно–полевой роман», «Лермонтов» и, пожалуй, новелла «Ванька Каин» из «Пошехонской старины». «Ваньку» увидеть трудно, фильм почти нигде не показывается.

— В свое время Гоголь говорил: «Сейчас идет самый главный бой — бой за душу человека». Эти слова и сегодня актуальны?

— Эти слова сегодня еще более актуальны, чем в XIX веке. Бой за душу человека обостряется до невероятности. Как говорил Достоевский, Бог и дьявол борются, и поле битвы — наши сердца. Сейчас дьяволу легче вылавливать души человеческие через средства массовой информации, через наше пустое и пошлое кино и телевидение. Именно такое «искусство» русский философ Иван Ильин называл «доходным промыслом», «эффектной пустотой».

Я занимаюсь профессиональным кинематографом несколько десятков лет как режиссер, драматург, продюсер, актер. За последние годы у нас создано всего несколько фильмов, которые, скажем так, не понижают духовный уровень народа и не предают понятия настоящего киноискусства. Все остальное — пошлость без границ, бездарная драматургия, режиссура, да и актерские работы не лучше. Где лица, исполненные духа, чистоты, силы, красоты — такие, как Тихонов, Стриженов, Урбанский, Лебедев?..

— Скажите, в чем вы видите выход? Может быть, в умной, именно в умной цензуре?

— Слово «censura» переводится с греческого как «строгое суждение», «взыскательная критика». Если государство заботится о грядущем поколении, о тех, кому мы передадим нашу Россию, оно имеет право на свое «строгое суждение».

— Это ваши слова: «Думать чисто, жить чисто, поступать чисто». Что, по–вашему, ведет к очищению души?

— Как говорил Лермонтов: «Есть чувство правды в сердце человека». Оно не дает покоя в любом возрасте. В этом году мне исполнится 80 лет, и я понимаю, что цель жизни не в том, чтобы побольше урвать. В тот мир мы ничего не унесем. Надо подготовить душу к Вечности, очиститься от грехов, мы ведь все грешны. Надо пытаться что–то переоценить, отсечь плохое.

— Эти понятия в вас заложили родители, они были верующими людьми?

— Мама, бабушка — верующие, они меня крестили в младенчестве тайно. Я помню, что походы в церковь оставляли двоякое ощущение: с одной стороны — как–то долго все тянется, а надо стоять. С другой, я понимал, что попал в особый мир — иконы, свечи, но лишь отдельные слова доходили до сознания. Приближение позже наступило…

Я и креста не носил до фильма «Андрей Рублев». Это Андрей Тарковский надел мне крестик на шею. С консультантом фильма Саввой Ямщиковым мы подружились еще до съемок. Савва был искусствоведом, реставратором, автором книг о древнерусской живописи. Он первый начал устраивать в атеистической Москве выставки икон, водил меня на эти выставки, возил по древнерусским городам, по храмам. В Псково-Печерском монастыре познакомил с архимандритом Алипием, наместником этого монастыря, который стал моим первым духовником.

— Расскажите немного о ваших корнях. Я знаю, что отец у вас из запорожских казаков.

— Мой прапрапрадед Кондрат Бурляй — полковник, запорожский казак, сподвижник Богдана Хмельницкого. Гетман Хмельницкий послал его в Москву с посольством о присоединении Украины к России. Мама, наполовину цыганка, — удивительная русская мать, воспитавшая 4 детей и 16 внуков.

— Вы актер, режиссер, литератор, общественный деятель. На данный момент какая из этих ипостасей самая главная?

— В разное время по–разному отвечал на этот вопрос. Сейчас я, прежде всего, создатель Международного Славянского форума искусств «Золотой Витязь», а потом уже литератор, дальше режиссер.

Значение «Золотого Витязя» оценят попозже, хотя многие уже и сейчас понимают. Кинофорум появился в 1992 году, провозгласив девиз: «За нравственные идеалы, за возвышение души человека». В то время это звучало довольно странно, но именно «Золотой Витязь» в начале 90–х подхватил факел, который передавали нам наши предтечи — Тарковский, Бондарчук, Шукшин, Распутин. И мы его понесли, как свечу во тьме. Показывали, что можно служить Свету. От нас отмахивались: это не модно, не рейтинговое, не нужно…

— Знающие люди говорят, что ваше самое дорогое детище — фильм «Лермонтов».

— Эта картина — моя исповедь. Андрей Тарковский говорил, что каждый фильм нужно делать, как последний. Он же был максималист! И во мне сработал его дух и уроки бескомпромиссности, которые он мне преподал. Поставить хоть один фильм, пусть больше не дадут, но пропеть песню души.

Когда я приехал на премьеру в Пензу, по ходу просмотра раза три аплодировали. Это уже радовало. Но что было потом! Таких мгновений, как тогда, у меня в жизни больше не было. Окончился фильм — аплодисменты. Мы, создатели фильма, поднялись на сцену. Все зрители встали, началась овация. Она длилась, как утверждали мои коллеги, 15 минут. Вижу, в зале плачут. И у нас — ком к горлу. Фильм попал в сердце…

С этого началась жизнь фильма. А потом картину распинали так же, как распинали самого поэта. 22 московских критика еще до выхода фильма изгалялись над ним в центральной прессе, которая, как по команде, отвергла положительные рецензии Валентина Распутина, Виктора Астафьева, Василия Белова, Арсения Тарковского, профессуры МГУ, лермонтоведов. Газета «Правда» писала: «Бурляев идеализирует образ Лермонтова. А где же «немытая Россия»? Я позвонил другу детства Никите Михалкову, но он был на съемках. Приехал к его маме, Наталье Петровне Кончаловской, она знала меня с 13 лет. Показал ей фильм. Она погладила мою руку, голову, как в детстве, и сказала: «Коленька, вот какой ты стал, да ведь они тебе завидуют…»

Вскоре состоялся «суд» надо мной и моим «Лермонтовым» в Союзе кинематографистов СССР. Секретариат вел мой старый приятель Элем Климов. То, что там происходило, было возможно только в годы тоталитарного режима, когда коллеги распинали Ахматову, Зощенко, Шостаковича, Пастернака. Но это уже была перестройка, май 1986 года. Мой старый друг Сергей Соловьев потребовал, чтобы «Лермонтов» лег на полку, чтобы его не продавали за границу. Оказалось, что он тоже хотел снимать фильм о Лермонтове, ему не дали, а дали мне…

После этого «дружеского распятия» я стал крепче, как это ни странно. Потому что я видел реакцию тех, для кого мы делали этот фильм. Видел то, что он попал в сердце. Этого мне было достаточно, чтобы пройти через все испытания.

— Ваши три очень значимые фильма: «Военно–полевой роман», «Лермонтов» и «Мастер и Маргарита». Мне казалось, вы скажете: я — Лермонтов, я — Иешуа. А вы сказали: я — Нетужилин. Чем он вас так зацепил?

— Это долгожданная роль, таких мне не предлагали. Когда я читал сценарий Петра Тодоровского, плакал. Читаю и вижу, что это — мое. По сердцу, по человечности, по беззащитности и непобедимости.

— У вас была еще одна роль, за которую вы очень боролись, — Бориска у Тарковского.

— Это тоже чисто генетическое совпадение. Для меня Андрей Тарковский написал другую роль — Фомы, ученика Андрея Рублева. Когда мне принесли сценарий, я обрадовался, что мой любимый Андрей вспомнил обо мне. Начал читать, дошел до Фомы… а текста нет, и роли нет. Пунктиром две–три сценки: просто ходит ученик за Андреем Рублевым, моет ему кисти. Я приуныл…

Читаю дальше — последняя новелла «Колокол». С первых же фраз увидел себя, в уме проигрывал, как я это сделаю. Попробовался на Фому без энтузиазма, попросил Тарковского сделать мне кинопробу на Бориску, он категорически отказался. Я начал действовать через оператора Вадима Юсова, через Савву Ямщикова. Савва сказал Андрею: «Ставлю ящик шампанского, что ты на Бориску утвердишь Колю». Они поспорили, и нужно было делать пробу, на которой я доказал то, что это мое!

Андрей меня утвердил. Думаю, это закономерно. Бориска по наитию отливает колокол, он же не знает, как это делается. Прошло два десятилетия, и я по наитию, не зная, как это делается, создал форум «Золотой Витязь». Это и есть тот самый колокол, который зазвонил и звонит до сих пор.

— Новые герои российской культуры появились? Или все держится на давно признанных столпах?

— Дело в том, что и столпов–то очень мало осталось. Они еще есть. Никита Михалков, пожалуй, последний режиссер, все понимающий про кино и театр, способный делать шедевры. Некоторые из них будут оценены со временем, ибо очень многие его последние фильмы оболганы пятой колонной, ожидавшей и работавшей над дискредитацией фильмов выдающегося русского режиссера. На это работало не только «Эхо Москвы» и карликовый союз кинематографистов, отколовшийся от союза кинематографистов России, но и СМИ Запада. Подготовку «провала» фильма «Утомленное солнцем–2: предстояние» эти русофобы начали за 8 лет до появления фильма. Когда Михалков приехал на кинофестиваль в Канны с этим фильмом, западная пресса с пренебрежением писала о картине и якобы «сталинисте Михалкове».

Но после показа в Каннах зал встал и устроил 20–минутную овацию. Когда по окончании фильма раздались аплодисменты, Никита Сергеевич подумал: «Они что, издеваются надо мной?» Ведь вся пресса Франции предрекала ему провал. Но показ явился неожиданным триумфом, победой Михалкова. Однако приз ему все–таки не дали. И наша пятая киноколонна, и СМИ говорили: «Ура, мы это сделали».

— Мы проживаем важные исторические события. Как вы думаете, уже пришло время снимать фильмы, ставить спектакли об СВО?

— Это время давно пришло, еще когда началась спецоперация! Но и здесь ощущается торможение. Я часто слышу, что еще не пришло время снимать фильмы и ставить спектакли про СВО, что надо подождать, когда все закончится. Это ложный взгляд. В 1941 году, уже через 4–5 месяцев после начала Великой Отечественной войны, на экраны страны вышли 10 военных кинодрам, которые поднимали дух нации. И названия какие! О победе, подвиге, героях! А в 1942–м, 1943–м, 1944–м уже делали по 20 фильмов за год.

А где сейчас фильмы про СВО? Много ли их? Почему они не доминируют в нашем кинематографе? Во время военных действий это должно работать на всю страну. Да, есть прекрасные репортажи военных корреспондентов, которые отмечены кинофорумом «Золотой Витязь» золотыми медалями имени Юрия Левитана «За выдающийся вклад в телевидение». До СВО мы ее не вручали, а сейчас эту премию получили уже 8 военных корреспондентов. Но этого мало. Нужны не только репортажи, не только документальные фильмы, но и художественные.

— Как вы считаете, отъезд из страны после начала СВО части режиссеров, актеров, сценаристов, писателей стал ударом для нашей культуры?

— Никаким ударом это не стало. Это долгожданное очищение культурного пространства. Жаль, что мало отъехало. Многие остались, притихли, затаились, ждут, когда все «вернется на круги своя». Не вернется. Ибо если мы вернемся к прежней либеральной «культурной революции», Россия исчезнет как государство–цивилизация.

Думаю, наш народ этого уже не допустит. Хотя народ наш живет сейчас, толком не понимая, какую Россию мы строим. Не сформулирована на государственном уровне цель, идея нашей страны. Либералы навязали нам боязнь слова «идеология». А оно переводится как «наука об идее», «наука об идеале». Разве государство, которое заботится о грядущем поколении, не имеет права на свою науку об идеале? Оно обязано его иметь.

Свято место пусто не бывает. Сейчас пока еще действует старый ельцинский закон вседозволенности, запретивший государству влиять на процессы культуры в стране. Пусть «творцы» что хотят, то и творят, только давайте им деньги. К чему это привело, мы все видим. Пушкин писал: «Нельзя позволять проповедовать на площадях каждому, что в голову взбредет. И государство вправе остановить раздачу рукописи».